Со временем я убедилась в бесполезности любых попыток сдвинуть его с насиженного места. Он просто до­сиживал свой век, как придется, и ни о чем думать не хотел. А может, и не мог. Присматривать нового человека, готовить для него общественное мнение, проталкивать наверх — на все это у него уже не было сил. Он это понимал, как понимал и резонность моих просьб, но только и мог что просто отмахи­ваться от меня.

И вот его парализованная воля дала последний всплеск: он заключил опрометчивую сделку, и над предприятием нависла угроза банкротства. А к нам подступил час, о котором я его не раз предупреждала. Только более горький для Ивана Ильича, ибо был пропитан подозрениями в его нечистоплотности.

Поэтому я никак не реагировала на уход директора, я просто давно ждала этого, смирилась с мыслью, что тогда вместо него возникнет неизвестная и, скорее всего, неприятная персона. Чувствовала лишь досаду от этого знания, но досада — вещь не материальная, ее к оплате не предъявишь.

«Новой персоной» оказался наш сотрудник — специалист никакой, но человек своеобразный, сложный, короче — поганый. Основные свои качества он тщательно маскировал, никогда не проявлял их в работе. Впрочем, у людей проницательных оставалось ощущение, что когда-нибудь с ним произойдет внезапное и резкое превраще­ние, как безобидное горное образование из старой геологической цепи превращается в огнедышащий вулкан. Вот это клокотание внутри, эта упрятанная в нем энергия, скрытая враждебная сущность были неизвестным образом очень понятны и мне. В опущенном взоре, в стиснутых губах, в резком тоне я читала совсем не то, что он хотел показать.

Теперь я думаю, он видел это и до поры держался от меня подальше. А когда пришло его время, возникло и следствие — изгнание меня как слишком умной. Естественно, истинная причина изгнания открылась позже, хотя, случись это и вовремя, я вряд ли что-то изменила бы.